Может быть, как-то иначе мыслилась Нике жизнь, когда она в конце минувшего года писала письмо Дмитрию Павловичу, прося совета, как им с Евгением Викторовичем быть дальше. Она хотела домой, ей осточертел Харьков. Она больше не могла целыми днями тереться бок о бок с хозяйкой дома, непрерывно отвечать ей на вопросы о «великосветской жизни», какою, по мнению хозяйки, жила Ника в Петрограде. Евгений Викторович где-то служил, в каком-то «учреждении», Нике даже было неинтересно, в каком: планировал снабжение чем-то каких-то шахт, а она ничего не планировала, ходила только на базар, научилась там торговаться, выгадывая лишний миллион, а позже — совсем уже после денежной реформы — рубль, что было до крайности необходимо при скудном жаловании Евгения Викторовича; иногда, правда, — кинематограф, еще реже — концерт или театр. И только. А ей всего-то двадцать семь, ей рано превращаться в бабу, ей жить хочется.
Милый Дима, добрый, хороший брат, ответил тотчас: возвращайся в Питер, о чем разговор, с голоду не умрем. Но, если говорить откровенно, то с ним можно и умереть, и именно от голода. Он работает в какой-то общественной организации инженеров, получает там за свой труд очень мало и к тому же каждый вечер отправляется в клуб и играет там в карты. Не с его характером играть в азартные игры — он, как поняла Ника, почти всегда проигрывает. Жалованья на эти проигрыши не хватает, конечно, и он мало-помалу распродал каким-то маклакам всю обстановку квартиры.
«Ну и что? Чудесно! — воскликнул он, когда Ника попеняла ему за это. — Все было перетащено сюда из тех шести комнат. Чудовищная теснота. Не повернуться. А сейчас... Какой простор!».
«Да, чудесно,— грустно усмехнулась Ника. — Стол, диван, три стула...».